Об авторе: Родился в 1967 г. Вырос и живу в Москве. Профессия - инженер-транспортник. Публиковался в "серебряном" сборнике "Под одним небом" (2006).

Я еще молодой...

Я еще молодой. Мне всего тридцать восемь,
И кукушка беспечно кричит в вышине.
Рановато еще отмечать мою осень,
Но в осеннем лесу всё уютнее мне.

Там деревья стоят, высоки и безмолвны,
Приготовившись к долгим тяжелым снегам,
Там березовых листьев застывшие волны
Прикоснутся к моим осторожным шагам.

Я в лесу не хозяин, признАю без спора.
Я боюсь заблудиться – такая беда! –
Но могу оценить красоту мухомора
И пройти, не тревожа норы и гнезда.

Тонкий луч полосу на щеке моей выжег,
К рукаву паучок деловито прилип,
Подмигнул из-под елки негаданно рыжик –
Этот самый последний октябрьский гриб.

И от тихого счастья внезапно пьянея,
Принимая как данность течение лет,
Понимать начинаю немного яснее,
Для чего я однажды родился на свет.

Не окончен завод, и вращаются оси –
Мы не раз и не два отвоюем своё,
Но кончается лес, и кончается осень –
И я снова боюсь уходить из нее.

Мандаринка

Вспоминаю:
комната, свет горящий,
За окном потемки и снегопад.
Подо мной высокий постельный ящик –
Собирают спешно меня в детсад.

Мы выходим с папой. В одно касанье
Проникает холод под шубкин мех.
И пока буксирует папа сани,
Я лежу и слезы роняю в снег.

Не такой уж длительный путь до сада
Для меня – голгофа, этап, убой,
Только я приучен к понятью «надо»
И смирился с горькой своей судьбой.

Снова день расколот на половинки,
Но чуть-чуть смягчает мою беду
Ритуал съедания мандаринки –
На двоих, на лестнице в детсаду.

Бок зеленоватый и вкус с кислинкой –
Не возили с юга иных даров.
Мы за этой скромною мандаринкой
Отстояли очередь – будь здоров!..

Слезы подбираются тихой сапой -
Остаюсь один на один с тоской.
Но когда закроется дверь за папой,
Мандаринка всё еще за щекой.

И не рад я жизни своей, но все же
До чего же сладостно, Боже мой,
В тех же самых санках, на пузе лежа,
Возвращаться прежним путем домой!

Отчего мне вспомнились вдруг картинки
Детства моего через столько лет?
Папа, садик, дольки от мандаринки,
Уходящий в прошлое санный след…

Копеечка

Я в свете фонаря найду копеечку -
она мне подмигнет сквозь темноту.
Зажму в кулак, присяду на скамеечку
и год рожденья собственный прочту.

Так вот зачем сверкнула ты, ровесница,
среди прохожих высмотрев меня!
Судьбы моей нечаянная вестница,
хранительница личного огня.

Подброшу – отзовешься медью звонкою,
упав на камни решкой ли, орлом…
Возьму тебя домой, натру суконкою
и продырявлю тоненьким сверлом.

Храни меня копеечка, храни меня
от немощи и рабского стыда,
от подлостью запятнанного имени,
от прихотей неправого суда.

Язычество? Считайте, если хочется!
Но, может быть, и это неспроста,
что верим в талисманы и пророчества
сильнее, чем в распятого Христа?

Мой талисман – фантазия, видение,
вовек его найти не суждено –
копейки одного со мной рождения
утратили свой блеск давным-давно.

И все-таки, не очень-то умеючи,
я до сих пор живу в насущном дне
лишь оттого, что ждет в пыли копеечка
и молится, и плачет обо мне.

* * *

Ночь
Черная Вселенная беззвучная, как кошка
Прочь
Улицами-венами умчалась неотложка

Лбом
Лягу на стекло но что за ним не знаю я, ведь
Льдом
Все заволокло не продышать не продырявить

Мне ль
Мне ли, обывателю поверхностей суконных,
В щель
Голову совать из любопытства меж оконных

Рам?
Но послушай надо ведь найти что прячет кошка
Срам
В дырочку подглядывать сквозь мерзлое окошко

Брось
Лучше головой преодолеть стекло тугое
Сквозь
Сумрак снеговой увидеть новое другое

То
Что ворюга-ночь от спящих скрыла в небе черном
Что
Нам не превозмочь своим сознанием покорным

Вдрызг
Вдребезги развенчаны надежда и наивность
Визг
Кошки беззастенчиво теряющей невинность

Тишь…
Бесконечно тихое подрагиванье льдинок
Лишь
Кровь на лбу
и тикает
и тикает
будильник.

* * *

        «Дрожащие огни печальных деревень...»
                                        М. Ю. Лермонтов

Лишь занавеску в поезде отогни –
поле широкое, ночь, вдалеке огни,
пять километров от станции или десять...
Эти огни волновали меня всегда,
сколько бы ни осваивал поезда –
их не задуть, не выключить, не завесить.

Вот наваждение – надо бы спать и спать,
поезд приходит рано, примерно в пять,
только огни опять не дают покоя.
Кто это, кто это, кто там не спит в ночи,
лампочку жжет или теплит язык свечи,
смотрит в окно, огонь заслонив рукою?

...Я возвращусь домой, обрету покой,
будут дела привычные день-деньской,
вечером свет зажгу и окно прикрою.
Станет окно мое точкою, светляком,
дальним желанным берегом, маяком
или звездой – холодной, чужой, сырою.

Голос дурных предчувствий, молчи, молчи!
Окна другие гаснут вокруг в ночи,
что ж ты не спишь, сиделец чудаковатый?
Путник далекий, мой огонек заметь -
сколько еще осталось ему гореть,
чтобы считать сожженные киловатты?

Прощальный концерт

Гремите, лестничные марши!
Под бой тарелок по квартирам
Мы стали опытней и старше –
Пора расстаться с прежним миром.

Дверные скрипки так печальны!
Гортани труб от слез опухли.
Сегодня их концерт прощальный
На сцене коммунальной кухни.

Над неуютным этим бытом,
Над реквизитом грубоватым
Звучать заржавленным сюитам
И в дым прокуренным сонатам.

Отвесят «Брысь!» котам дворовым,
Притихнут воробьи по веткам,
Как только три звонка Петровым
Рассадят всех по табуреткам.

Театр уж полон; в ложах блещут
Халаты лучшего покроя.
Не утерпев, зарукоплещет
На сквозняке белье сырое.

И дирижер – само былое,
С трудом раскопанное в ЖЭКе,
Замрет на миг, взмахнет метлою –
И всё закончится навеки.

* * *

У него над кроватью – Дега и Пуссен,
а с компактов звучат Далида и Дассен,
и на полке Верлена потрепанный томик.

В его сердце - Париж, но стенную панель
по утрам прогрызает соседская дрель,
и Париж рассыпается,
                       будто карточный домик.

Он выходит из дома - потери не жаль! -
Каждый двор для него что Пале Руаяль,
светит солнце, весна, и настрой благодушный.

Но как только Париж воплотился точь-в-точь,
возникает «Пежо» цвета «белая ночь»,
окатив его грязью, уносится прочь –
и Париж расплывается,
                       словно замок воздушный.

Он заходит в кафе, чтобы сесть у окна,
выпить кофе, а может, сухого вина,
изучить, что там пишет бульварная пресса.

Но вино не спасает, а кофе горчит,
а гарсон туповат, а бармен нарочит,
и настойчиво мат по соседству звучит,
и бомжиха пустою посудой стучит,
и Париж растворяется,
                       будто сахар в «эспрессо».

Почему так выходит, и чья тут вина,
что иная реальность ему не дана,
что душою кривят зеркала и лекала?

Он идет себе мимо – метро, турникет,
и толпа поглощает его силуэт,
закрываются двери, теряется след,
и Париж разбивается,
                       словно лодка о скалы…

Прохожий

Вечерняя толпа, а в ней незваный гость –
Чужой среди своих, шагающий несмело.
Как будто белый мост, его прямая трость –
Связующая нить и линия раздела.

Навязаны ему условия игры,
И тросточка стучит опасливо: не край ли?
А где-то ждут его привычные миры –
Шершавый стол, «тик-так» и выпуклости Брайля.

Бессильны перед ним мерцания светил,
Драконы в зеркалах, сухая точность калек –
Совсем иным добром его обогатил,
Прозрачность потеряв, магический хрусталик…

Нам видео дано – мы в этом знаем толк –
Но тонкое чутье утрачено с веками:
Мы глУхи и слепЫ, когда струится шелк,
Когда горчит вино, и дышит теплый камень.

Какой, скажите, прок от наших острых глаз,
Когда заходит речь про серое на сером?
Так сколько же всего отделено от нас,
И есть ли где-то край невидимым барьерам?..

Ошейник

Я не знаю любви и дружбы, не смыслю в ласках.
Для меня и сегодня рушится всё кругом,
Когда вспомню, как эти двое в зеленых масках
Волокли мою мать, чтоб бросить ее в фургон.

Я остался совсем один – ни сестер, ни братьев.
Я не выжил бы той зимой – превратился в тень,
Но какой-то чудной старик, вероятно, спятив,
Приносил мне еду – немного, но каждый день.

Я не верил ему тогда, и сейчас не верю,
Я рычал, когда он тянулся ко мне рукой –
Расскажите другим о любви человека к зверю! –
И старик бормотал поспешно: «Гляди какой!»

Но репейник замучил, чертов сухой репейник!
Я катался по снегу – справиться с ним не мог.
Он мне вычесал шерсть… и вдруг нацепил ошейник!
Я рванулся, да поздно – щелкнул тугой замок.

Старику не простив коварства такого рода,
Я ушел от него, не тронув еду в лотке.
Только в горло с тех пор вгрызается несвобода
И дышать не дает при каждом моем глотке!

…Я был занят, и тех двоих не заметил сразу –
Я обгладывал кость, которую где-то спер,
Но внезапно меня кольнули четыре глаза
И четыре ствола, нацеленных мне в упор.

Я смотрел, не мигая, в бездну стволов ружейных –
Хоть и глупая жизнь, да жалко терять ее!
Но один произнес: «Гляди, у него ошейник,
Развели, понимаешь!» – и вниз опустил ружье.