На мраморе дворцовых плит
        Алели отблески заката…
Гнетет тревога Митридата,
        Обида душит, злоcть кипит.

Он яд изведал всех мастей,
        Он к недругам не знал пощады,
Но понял, что страшнее яда
        Коварство собственных детей!

Подстроив череду измен,
        Ликует Рим, взяв власть без боя!
Закончен спор царя с судьбою.
        Что впереди? Позор и плен!

Когда вечерняя заря
        Лучи в морской купала пене,
Явились призрачные тени
        В покои старого царя.

Послышались со всех сторон
        Стон, бормотанье, всхлипы, шепот
И злобный смех, и жалкий ропот
        Былых врагов, наложниц, жен -

Всех, кто замучен был когда-то,
        Из темноты явилась рать!
Но ближе всех стояла мать…
        И понял царь – пришла расплата.

Слезы? Обида? Жестокий детский урок? Взрослый, случайно подслушанный разговор? В звездных лучах полуночный потолок? Что-то еще? С каких беспамятных пор счастье карабкалось вверх, манило туда, где невозможно стоять и страшно упасть? Как, почему нужней чем сон и вода стало свистящее, скользкое, злое «власть»?

Мальчик как мальчик. Не лидер, чаще изгой. «Странный…блаженный…горячая голова…» Все повторяли, с рожденья, что он другой. Может быть, просто поверил чужим словам? Были враги, конечно. Были друзья. Были рабы, послушные до конца. Он восходил, то медленно, чуть скользя. То оттолкнув какого-нибудь глупца. Он постарался не пачкаться … сколько мог. Вплоть до ступени, где чистота смешна. Кто-то сказал, что это подлый предлог. Кто говорил? Пожалуй, только она. Были враги, давно исчезли во тьме. Были друзья, порой страшнее врагов. Тот за границей, успел, а эти в тюрьме. Самые близкие ждут у тех берегов, где глубоко безразлична земная власть, хоть император планеты – жалкая чушь.

…Перед арестом пыталась его проклясть. Глупо, назло. Он был заботливый муж. Он пощадил безумных ее родных, принял детей и нежен был … иногда. Все по закону – суд, признанье вины. Но почему? Безмозгла? Слишком горда? Мелкая фронда, но за его спиной. «Жаждем свобод» и прочий выспренный вздор. Думал, что можно довериться ей одной. Дурочка заслужила свой приговор.

Мутный туман, опять не видно ни зги. Сколько осталось – месяц, неделя, час? Были друзья? Конечно, были враги. Тех уничтожил без жалости – этих спас. Знал от рожденья изнанку красивых слов, поднял державу к сияющей высоте. Вот, сочинили, что власти нужна любовь. Надо признаться, любили его не те. Глупости, любят убогих, важнее страх. Если успел схорониться, теперь пляши. Жаль не увидеть морд на похоронах. Дикость, но кто-то расплачется от души.

Как бы хотел, одним глазком в микроскоп – тех бунтарей, что отправят его в туннель. Вождь, говорят, великий. Вождь и микроб. Кто же венец творения? Средство? Цель? Сколько оборвано жизней? Тысячи лет, если сложить их вместе. А для чего? Чтобы знамена, речи, пышный лафет?…

– Кажется, шепчет. –Плевать. –… увижу Его, кто почему-то создал меня таким… Глупость, всего и всегда добивался сам. Сказка для слабых. Там пустота и дым… Если и есть, не примет на небеса… Так для чего? Надгробье из хрусталя? Школьный зубрила наморщит взмыленный лоб? И пожелает жить бездарно как я. И на вершине встретит его микроб.

Меня вы посчитали недостойной…
Венеция не судит, судит Бог,
Чуму нам посылая или войны.

Но в Terza rima правда между строк,
Вероника – вам дар и утешенье,
И кто посмеет бросить мне упрёк.

Судьба страны решалась не в сраженьях,
Купец – не воин, кто же упрекнёт
За выпитую горечь пораженья!

Мои «заслуги» все наперечёт,
Зачем искать виновных, Инквизитор,
Когда любой колдуньей наречёт.

Поэт, король, монах и композитор…
О, я для вас сыграла эту роль,
И реплики в ней были не избиты!

Была она немилою порой,
Когда любимый ревностью терзался,
Господь иль дьявол посылает боль?

Сонеты сочиняла или стансы,
Или пленяла смелою игрой,
Кто не мечтал наедине остаться?

Не проклятой… любимой, дорогой,
Меня вы называли – «mia Cara»,
Признав мою победу над собой.

Простит ли мне Всевышний эту власть,
Приму от рук Его любую кару…
Но кто из вас готов меня проклясть?

………………………………

Terza rima – название одной из книг Вероники Франко (1575);
terza rima – особая «твердая» поэтическая форма итальянского происхождения.
Вероника Франко – участница литературного салона Доменико Веньера, входила в
наиболее престижные литературные круги города, её сочинения – в антологии поэзии.
Среди возлюбленных её и Генрих III. Благосклонность Вероники стала платой королю
Франции за свободу Венеции.
В октябре 1580 года ей пришлось защищаться от обвинений инквизиции в колдовстве и
ереси.Оправдана.

Ах, кто я такой? И откуда я родом?
Ты знаешь, я был в старой Англии лордом,
потом – кабальеро в Испании мрачной -
тебе улыбался с картины залаченной.

Портрет со стены ты снимать не решалась,
ведь я не злодей, а невинная шалость!
Не я ль сторожил твой у двери покой?
И ты ещё скажешь: «Да кто я такой?

А может, ты вовсе со мной не знакома?
И всё ж у тебя не случайно оскома,
ведь плод я какой-то незрелый и кислый,
готовый к интрижке-игре закулисной?

Да как я посмел подойти ещё ближе?
На мне не камзол, а футболка и бриджи.
На старой картине остался лишь фон,
и скипетр я поменял на iPhone.

Не нужен мне посох с козлиною рожей,
и старый диван мой – не царское ложе,
и мантия брошена пледом на кресло…
Любовь умерла… но из пепла воскресла!

Наверно затем, чтобы властвовать снова!
Но я не портрет, а всего лишь основа -
на старый подрамник натянутый холст,
и так же , как прежде, я знатен и холост!

Ну что ж – подойди и добавь свои краски!
И пусть я не принц из какой-нибудь сказки,
но ты нарисуй меня в полном обличье -
таким, каким хочешь, ведь я не обидчивый!

Со шпагой и в золотом шитом камзоле,
наверно, я буду чрезмерно назойлив,
как все ухажёры галантного века -
любителем пышных балов, фейерверков…

А впрочем, зачем я тебе помогаю?
Ведь ты и сама не в шелках, а нагая -
выходишь на берег из пены морской,
с нелепым вопросом: «Да кто ты такой?»

На все ли вопросы найдутся ответы?
Слезятся глаза от солёного ветра.
А я погибаю, тебе потакая…
Когда же ты скажешь мне, кто ты такая?

В гримёрке свет ни яркий и ни тусклый
Болванку сжала лента парика.
Тюльпаны. Грим. Ореховые мюсли
И рюмка дорогого коньяка.
От рамы не заклеенной подуло.
…По-девичьи подвижна и тонка,

Она подхватит мантию со стула
Под переливы третьего звонка
И поспешит доигрывать спектакль.
Подвинув стрелку ближе к десяти,
Часы забеспокоятся: «Всё так ли?» –
Сегодня их забыли подвести.
Афиши потускневшие на стенах,
Четыре фото в рамочках простых:
Она стоит на знаменитых сценах!
Доигрывает, впрочем, не на них
Ещё одну премьеру.

Бенефис!
«Народную» дадут наверняка.
Она допьёт последнее «на бис»
Как рюмку дорогого коньяка.
Запахивая шубу из ондатры,
Забудет о наличии петель
И выйдет королевой из театра
В безжалостную чёрную метель…

Раздарит сердолики и опалы
И будет вспоминать остаток дней
Как временем она шутя играла,
Как не шутя сыграло время с ней.

…Привычный мир впервые обесценен.
В лицо ударит снежная крупа…
Всему черёд свой – царствовать на сцене
И новеньким гримёрки уступать.

Перепуган, бледен снег:
Снова месяц точит рожки.
По протоптанной дорожке
Я иду, срываясь в бег,

От маршрутки до поселка,
Через поле напрямик.

Страх за шиворот проник,
Больно колет, как иголка.

Что такое темнота?
Пустота?
Какое там!
Это шорох по кустам,
Сзади грузные шаги,
А внутри: беги, беги –
Я от этого устала…
Сердцу в теле места мало,
Стук его – мой вечный бой.
Вот бы власти над собой!
Чтобы взять, в один замах,
Победить свой детский страх!

Часто не в нашей власти
Выбрать себе венец.
Часто венец не красит
Праведных дел конец.

… Ниц!
          Королева
                        выйдет!
Трубы
         на башнях
                         трубят,
Всем
          повелев
                        отныне
Так
          величать
                        тебя.

Золотом шито платье,
Выбрал Король венец
Той, что держал в объятьях
Прежде лихой стрелец…

…Там, где трава примята…
Помнишь? Не отрицай!
Помнишь, давала клятву
Верности…
                Для стрельца
Была ты
             давно
                     королевой,
Бежала
            по лугу
                       босой,
Весёлые
            песни
                      ты пела,
Румянилась
            утром
                       росой…

…Ярко румянят слуги
Бледный овал лица,
Косы плетут подруги –
Жемчугу там мерцать,

Как подобает сану —
Пальцы в оковах колец…
Дальше я петь не стану,
Придумайте свой конец:

Была ты
            его
                 королевой…
Была
           ты
                 его…
Была?
          …

Дальше всё в вашей власти:
Кому — не сносить головы,
А чью — корона украсит…
За всё     отвечаете     вы.

Вокруг темнота, в ярком свете арена.
Красиво, уверенно, самозабвенно,
И, львицей себя ощущая отчасти,
Одна среди хищников – все в ее власти.

Бесшумные лапы, косматые гривы,
Ступают размеренно, неторопливо,
Как будто не львы, а пушистые кошки,
Послушно идут, как за матерью крошки.

Закончился номер, исполнены трюки,
И розы бесстрашной летят прямо в руки,
Коварно доверчивых пальцев касаясь,
Их ранят шипами, как злобная зависть.

Бушующий зал аплодирует пылко,
Две алые капли стекают в опилки,
Звериную кровь разжигают, как лаву,
Дремавшую долго. И нет ей управы.

Всеобщий любимец, что вскормлен из соски,
Стал львом настоящим, без всякого лоска,
И в диком, неведомом раньше обличье,
Сбил женщину лапой и сгрёб, как добычу.

Но тот, кто за клеткой стоял с револьвером,
Любил ее больше, и выстрелил первым.
И хищник обмяк, свою хватку ослабил…
Нет в этой игре ни законов, ни правил.

Ведь звери – не люди, и люди – не боги,
Хотя и различны бывают немногим,
Инстинкт и любовь – две стихии, две власти,
И та, и другая граничит с несчастьем.

Два зверя живут у меня в груди.
Один мне шепчет: «Встань и иди
в ночь, спрятав за пазуху нож!»
Другой говорит: «Никого не трожь!»

Один разрывает мне душу в клочья.
Другой сторожит у кровати ночью -
и враг не проникнет ни конный, ни пеший,
чтоб голос сорвать или колос поспевший.
Зарёю вечерней окно закоптится,
и бьётся в стекло моё чёрная птица -
один разевает голодную пасть,
другой отгоняет лихую напасть.
Два зверя грызутся за власть надо мною.
С одним я, как волк, обездоленный вою
и с ним же охочусь за кроткою ланью.
С другим я, как агнец, иду на закланье.
Один точит когти о вечные скалы,
где рыщут в потёмках гордыни шакалы…
Другой же по полю несётся стремглав,
покуда в глазах не рассеется мгла.

Один вылезает из собственной шкуры,
чтоб только напялить костюм синекуры.
Другой не стыдится безмолвного плача,
на ниве духовной усердно батрача.
Два зверя сплелись в утомительной схватке…
И пусть я давно изучил их повадки,
но мне не под силу закончить борьбу,
я слышу то хохот, то плач, то мольбу…

То солнце мне светит, то снова ненастье…
Два зверя какой-то невиданной масти:
один – лучезарный, второй же – смурной.
Кого я кормлю – тот и властвует мной.

Скользнув под полог ночи, яркая луна
Сотрёт последний след багряной колесницы,
Остынет зной дневной, коснувшись Нила дна,
Благословит Изида сны, взмахнув десницей.

С последним звуком затихающим теорб
Погаснут факелы, и на златое ложе,
Бледна, уреем влаственным украшен лоб,
В уборе царственном возляжешь. Неотложен,

Неотвратим миг перехода в мир теней.
Всё решено… вокруг стоят в молчанье души
И Тот у широко распахнутых дверей,
Пришедшие последний в жизни вздох послушать…

Тот взглядом знак подаст, и вот он — мой триумф!
Меня в веках прославит Клеопатры выбор.
Путь в вечность — не пески и не бездушный туф,
По телу женскому скользну в межгрудья зыби.

Я аспид, смерть и яд мою питают страсть,
Я здесь, чтоб в плоть твою безжалостно вонзиться…
……………………………………………………
Как сладостен укус…вот торжество, вот власть!
Свершилось… засыпай… шшшш…. спи, моя Царица….

Изида — главная и наиболее популярная древнеегипетская богиня, занимавшая одно из
первостепенных мест в древнеегипетском пантеоне и в мифологии древнего Египта.
Теорба — струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни.
Урей — принадлежность царского убора фараонов, представлявшая собой крепившееся на
лбу вертикальное изображение богини-кобры Уаджит — покровительницы Нижнего Египта.
Тот — в египетской мифологии — бог мудрости. Считалось, что он охраняет умерших,
направляющихся в загробный мир.
Туф — порода вулканического или осадочного происхождения.