Вечерний свет ласкает чёлку,
смешные листики ушей.
Рисует мой сынишка ёлку,
грибы и, кажется, ежей.
Рисуй.
Я вслух перечитаю
от папки давнее письмо:

«Мои родные, Лёшка, Тая!…вернусь, наверное, весной…размыла память ваши
лица…здесь дни растянуты в года…мне перед боем часто снится: на кухне капает вода…
сынок склонился над альбомом… ты под диктантом ставишь два или пятёрку…все мы
дома…на кухне капает вода…прочь от себя гоню тоску…рукой подать до тёплых дней…вчера я видел – на Москву летела пара журавлей».

За шторой день окончил распри
с глубоким вечером. Пора.
Что на твоих рисунках? Цапли?
Горбушка? Нет, скорей гора.
Не смейся, вдруг ещё смогу
всё угадать с одной попытки:
вот дом наш в розовом снегу,
Мухтар зелёный у калитки;
наверноя* несу пломбир;
наверноты* идёшь со шпагой?
…Твой акварельно-яркий мир
ещё не высох на бумаге.
Судачат бабушки на лавке.
Слегка накрапывает дождь.
…Давай, ты дорисуешь лапки
кому-то там и спать пойдёшь?
Я, прикрывая за собой
плотнее дверь, завою тонко:
лежит на скатерти бедой
не просто лист, а похоронка.
На кухне кран роняет капли.
…Вдоль нарисованной земли
летят не высохшие цапли.
Бог мой, да это… журавли.

*наверноя, наверноты – в данном прочтении не опечатка

В шкатулке, лаковой, «под Палех»,
Лежат конвертики… Внутри -
Хранятся локоны печали:
«Алёше – год»… «Алёше – три»…
На крышке – небо чёрным блеском,
Контрастом — пятнышко земли,
И над унылым перелеском
Спешат куда-то журавли…
Они уносятся от дома
К теплу, как бабочки на свет…
Платком, прозрачно-невесомым,
Им машет женщина вослед…

Но восемь лет, как безголосен
Мой сын, и мне — за пятьдесят,
А на шкатулке стынет осень,
И журавли летят… летят…

Пора перелётным лететь на юг,
роняя «курлы» и ключи от неба,
а ты остаёшься с зимой сам-друг
в осаде метели, мороза, снега.
А ты остаёшься – не привыкать! –
и ладишь кормушки для птиц-подранков:
на помощь убогим легка рука –
и сыплются зёрнышки спозаранку.

Вот так и мечты, помахав крылом,
покличут, поманят – потом оставят,
и ты провожаешь за окоём
лётучую тень журавлиной стаи.
И кормишь голодных своих синиц
в осаде метели, мороза, снега,
и часто с тоскою глядишь в зенит,
держа на ладони ключи от неба.

У меня всё хорошо, всё нормально:
над головой — искусственная пальма,
в кормушке — зерно с клевером вялым,
и сладко спится на искусственном газоне под синтепоновым одеялом.
Нет, вы не подумайте — я не чучело, не муляж…
Из меня давно могли бы сделать вкусный гуляш,
но лень было кому-то со мной возиться,
и теперь я не просто птица, а экспозиция.
Хорошо парить в небе с журавлиным клином!
Но и в зоопарке неплохо жить по соседству с важным павлином…
Такая незадача вышла — попал в бурю и сломал крыло,
а может, своим хвостом меня просто задел НЛО.
У меня стол сделан из керамической плитки,
и по праздникам мне подают деликатесные улитки!
Что ещё замечательного в моём обитании?
Смотреть, например, кино про то, как летят мои сородичи в Великобританию…
Я — птица серая, могу как-нибудь приспособиться к такому плену,
не стану бастовать и взбивать крыльями в водоёме пену,
как это делал, например, нервозный розовый фламинго!
Его чем только ни кормили — даже семенами гинкго,
поили огненной водою из Мацесты,
пытаясь нормализовать метаболические процессы,
а также искусственно вызвать покраснение перьев…
Но он стоял на своём, в землю свой обезумевший взгляд вперив.
Ему, видите ли, подавай красные водоросли и рачки!
И плевать он хотел на здешнюю морковку и люцерны стручки,
которые тоже перья красят розовым цветом…
Он даже стал похож на белую цаплю и кричал фальцетом.
Ну что я всё рассказываю про товарищей по несчастью?
Я ведь и сам стал этого зоопарка частью…
И только иногда мне снятся запредельные дали,
и что-то тяжёлое ложится на плечи и сердце давит.
Я просыпаюсь и слышу в небе: «Курлы-курлы!..»
И солёная капля стекает на подушку с влажной скулы…
В такие минуты я не могу смотреть в небо, где за облаками
журавлиный клин тянет огненный шар за собой на незримом аркане.

Безлюдье. Зона. Только журавли
Летят сюда и снова ладят гнёзда,
Подозревая: рано или поздно
Вернутся те, кто из домов ушли…

У брошенных колодцев тянут шеи,
Посматривая в небо, «журавли»…
В домах открыты двери… Скарб в пыли…
Хозяева на фото не стареют…

Луг. Озерцо. Сосновый светлый бор.
Болотце с родниковыми ручьями -
Здесь журавлята станут журавлями
По осени. Так было с давних пор…

Так было здесь до чёрного апреля,
Из года в год – до даты роковой…
Эвакуация. Сирен надсадный вой…
И тишина над краем, что потерян.

Безлюдье. Лишь курлычут журавли,
Прощаясь с зоной до весны – так надо!
Неведом птицам срок полураспада
И день выздоровления земли…

За селом – седая ель,
до земли плетень кренится…
старомодный журавель
пьет водицу из криницы…

Спеть бы песню, загрустив –
ну была ж, была такая! –
только помнится мотив
и «по-птичьи окликая»…

Осень. Жухлая трава
и осинники нагие…
светлый праздник Покрова…
двухминутной ностальгии

умиленная слеза…
Ну, любуйся, ясный сокол,
малой родиной из-за
сплошь тонированных стекол!

По первому зову, по первому клику,
В руках у фортуны игрушкой безликой,
Доверившись близкому голосу птицы,
Как тихому всплеску слепой интуиции,
И, вклинившись белым журавликом в клин,
Достигну ли неба далеких вершин,
Останусь ли с краю, не принятым, спорным,
Как белой вороной, журавликом черным…

Осенний перелёт,
Вверху крылатый звук:
- Вперёд, вперёд, вперёд…
На Юг, на Юг, на Юг…

Завидуй и жалей,
Гляди с тоскою вверх,
Там клики журавлей
Слышны для всех, для всех.

Далёко-далеко
Есть край иной, не мой…
Смириться нелегко
С нелётною судьбой.

Вперёд, вперёд, вперёд…
И мне лететь бы вслед,
Но цепь земных забот
Сведёт порыв на нет.

Не пустят никуда
Родимые углы…
А на душе беда:
Курлы, курлы, курлы…

Кони весело месят грязь,
Под копытом пружинит земля –
На болота выехал князь
Поохотиться на журавля.

Журавля не возьмешь стрелой –
Осторожен: не глух, не слеп.
Птицу нужно поднять на крыло
И отправить сокола вслед.

Князь, в охоте, горяч и лют –
Зубы щерятся в бороде.
Гонит дичь подневольный люд
По болоту, по пояс в воде.

Бьет по кочкам еловый шест,
Выгоняя из камышей
Обитателей этих мест –
Уток, гаршнепов, чернышей…

Князь в их сторону не глядит,
Ждет, гарцуя на резвом коне:
Скоро вылетит главная дичь –
В сотню раз мелюзги крупней.

Кречет княжеский – не новичок:
На перчатке спокоен он…
Сдернет с сокола князь клобучок
И отпустит, за птицей вдогон.

На удачу, сожмет амулет.
Миг – и кречет рванется ввысь.
Князь с дружиной помчатся вслед,
Шаг неспешный сменив на рысь.

Журавля недолог полет:
Вот уж сокол над ним завис…
Вот, прицелившись, птицу бьет
В шею… камнем падая вниз…

И добычу с земли подобрав,
Князь смеется: «Ну, чем не Перун?»…

Завтра станет убитый журавль
Главным блюдом на княжьем пиру.

А для прочих – ряди, не ряди –
Есть закон: «И дружинник, и смерд
Могут выбрать любую дичь.
Полевать журавля – не сметь!

Лишь для князя желанный куш! –
Это княжеская земля.
Штраф для каждого в тридцать кун*
За убитого журавля».

* * *

Пролетели с тех пор века,
И во всех уголках земли
Журавлей – тех, что живы пока –
В «Книгу Красную» занесли.

Их сегодня – наперечет…
Но когда зачастят дожди,
Приезжают на их перелет
Нувориши и партвожди.

Откровенно, не втихаря,
Понаедут со всех сторон.
Для любого из них, егеря
Приготовят удобный схрон,

Да еще и дадут совет:
«Шкурку с перьями хочешь сберечь? –
Крупной дробью стреляй. А нет –
Бей по стае! Бери картечь».

Принцип рынка любому знаком.
Все решается просто у нас:
«Деньги платишь – и плюй на закон!
«Книга Красная» – не указ».

Эй, журавль! Если хочешь жить,
Не садись на ночевку тут!
Постарайся, хоть раз, изменить
Место отдыха и маршрут!

_________________________________________________________
*КУНА. Денежная единица Древней Руси,
находившаяся в обращении до конца 14 —
начала 15 вв. Термин «куна» произошёл
от названия меха куницы, имевшего
хождение как меновая ценность в 10 — 11
вв.

Промчалось быстро лето наше:
Ты, словно осень, холодна
И на меня не смотришь даже,
Желая снова быть одна.

Дари мне вновь свой звонкий щебет,
Развей сомнения и страх,
Ведь ты – моя синица в небе,
А я – журавль в твоих руках.

Над головой курлычет стая,
Знать, птица встала на крыло…
Я ж от тебя не улетаю,
А жду, когда придёт тепло.